Неточные совпадения
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен ехать с нею в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с
дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Ее печальное лицо.
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь, суетилось
Вокруг кареты молодых,
Татьяна проводила их.
Я имел несчастие сказать ей, что цвет лица возвратится после свадьбы; тогда она со
слезами благодарности предложила мне руку своей
дочери и все свое состояние — пятьдесят душ, кажется.
— Благородный молодой человек! — сказал он, с
слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет
дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в моей скромности до поры до времени, — продолжал он. — Я сам был молод и служил в военной службе: знаю, что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.
Нет великой оборонушки!
Кабы знали вы да ведали,
На кого вы
дочь покинули,
Что без вас я выношу?
Ночь —
слезами обливаюся,
День — как травка пристилаюся…
Я потупленную голову,
Сердце гневное ношу!..
— Не буду, не буду, — сказала мать, увидав
слезы на глазах
дочери, — но одно, моя душа: ты мне обещала, что у тебя не будет от меня тайны. Не будет?
Она залилась только
слезами дома, когда почувствовала, что объятия ее не опустели, что в них страстно бросилась Вера и что вся ее любовь почти безраздельно принадлежит этой другой, сознательной, созрелой
дочери — ставшей такою путем горького опыта.
С пьяными
слезами признавался Лебедев, что «после этого он уже никак не мог перенести, тем паче, что многое знал… очень многое… и от Рогожина, и от Настасьи Филипповны, и от приятельницы Настасьи Филипповны, и от Варвары Ардалионовны… самой-с… и от… и от самой даже Аглаи Ивановны, можете вы это вообразить-с, чрез посредство Веры-с, через
дочь мою любимую Веру, единородную… да-с… а впрочем, не единородную, ибо у меня их три.
Эта привязанность замороженной англичанки тронула Тараса Семеныча до
слез, и он согласился оставить
дочь у Стабровских.
— Вот ращу
дочь, а у самого кошки на душе скребут, — заметил Тарас Семеныч, провожая глазами убегавшую девочку. — Сам-то стар становлюсь, а с кем она жить-то будет?.. Вот нынче какой народ пошел: козырь на козыре. Конечно, капитал будет, а только деньгами зятя не купишь, и через золото большие
слезы льются.
— Харитон Артемьич, будет тебе, — со
слезами в голосе молила Анфуса Гавриловна. — Голову ты с
дочерей снял.
— Сам же запустошил дом и сам же похваляешься. Нехорошо, Галактион, а за чужие-то
слезы бог найдет. Пришел ты, а того не понимаешь, что я и разговаривать-то с тобой по-настоящему не могу. Я-то скажу правду, а ты со зла все на жену переведешь. Мудрено с зятьями-то разговаривать. Вот выдай свою
дочь, тогда и узнаешь.
Он долго и убедительно объяснял
дочери значение ее поступка и единственный выход из него — извиниться перед мисс Дудль, но Дидя отрицательно качала головой и только плакала злыми, чисто женскими
слезами.
А Илюшка пустобояровский, немного поплясав, сел среди шума и гама за красный стол, под образами. Сидит, облокотясь на стол, сам ни слова. Не радуют его больше ни песни, ни пляски. Подошла было к нему Лизавета Трофимовна, стала было на пляску его звать, но возлюбленный ее, угрюмый и насупленный, ни слова не молвивши, оттолкнул ее от себя.
Слезы навернулись на глазах отецкой
дочери, однако ж она смолчала, перенесла обиду.
— Частенько у меня бывает, — сказал Колышкин, — да и живет неподалеку. С неделю назад прибежал он ко мне, бледный такой, расстроенный, и спрашивает, не слыхал ли я чего про Смолокурова и про его
дочь. Я не знал еще ничего и сказать не мог, а он ушел от меня такой притупленный, даже
слезы, кажется, из глаз выкатились.
Смолокуров вошел в комнату
дочери проститься на сон грядущий. Как ни уверяла его Дуня, что ей лучше, что голова у ней больше не болит, что совсем она успокоилась, не верил он, и, когда, прощаясь, поцеловал ее в лоб, крупная
слеза капнула на лицо Дуни.
Не раз и не два заговаривал он об этом с
дочерью… но, опричь дочерниных
слез, ничего не мог добиться.
Не знает, за что взяться Татьяна Андревна, не придумает, что сказать, кидается из стороны в сторону, хватается то за одно, то за другое — вконец растерялась, бедная. Стала, наконец, у дивана, наклонилась и окропила
слезами обнаженную шею
дочери.
Причитает в горючих
слезах, такие речи приговаривает: «Не носила, не родила, не кормила я тебя, Дунюшка, а любила завсегда и теперь люблю, как родную
дочь.
Немало просьб, немало
слез понадобилось, чтоб вымолить у отца согласие на житье скитское. И слышать не хотел, чтобы
дочь его надела иночество.
Прасковья, старшая
дочь Трифона, залилась
слезами и стала причитать.
Алексей в келарню прошел. Там, угощая путника, со сверкавшими на маленьких глазках
слезами любви и участья, добродушная мать Виринея расспрашивала его про житье-бытье Насти с Парашей под кровом родительским. От души любила их Виринея. Как по покойницам плакала она, когда Патап Максимыч взял
дочерей из обители.
— Да что это?.. Мать Пресвятая Богородица!.. Угодники преподобные!.. — засуетилась Аксинья Захаровна, чуя недоброе в смутных речах
дочери. — Параша, Евпраксеюшка, — ступайте в боковушу, укладывайте тот чемодан… Да ступайте же, Христа ради!.. Увальни!.. Что ты, Настенька?.. Что это?.. Ах ты, Господи, батюшка!.. Про что знает Фленушка?.. Скажи матери-то, девонька!.. Материна любовь все покроет… Ох, да скажи же, Настенька… Говори, голубка, говори, не мучь ты меня!.. — со
слезами молила Аксинья Захаровна.
Много и горько плакала мать над
дочерью, не коря ее, не браня, не попрекая. Молча лила она тихие, но жгучие
слезы, прижав к груди своей победную голову Матренушки… Что делать?.. Дело непоправимое!..
Патап Максимыч подолгу в светелке не оставался. Войдет, взглянет на
дочь любимую, задрожат у него губы, заморгают
слезами глаза, и пойдет за дверь, подавляя подступавшие рыданья. Сумрачней осенней ночи бродит он из горницы в горницу, не ест, не пьет, никто слова от него добиться не может… Куда делись горячие вспышки кипучего нрава, куда делась величавая строгость? Косой подкосило его горе, перемогла крепкую волю лютая скорбь сердца отцовского.
— Не поминай, Настенька, не поминай, Господь простит… — заливаясь
слезами и наклоняясь к
дочери, проговорил Патап Максимыч.
После крупного разговора с отцом, когда Настя объявила ему о желанье надеть черную рясу, она ушла в свою светелку и заперлась на крюк. Не один раз подходила к двери Аксинья Захаровна; и стучалась, и громко окликала
дочь, похныкала даже маленько, авось, дескать, материны
слезы не образумят ли девку, но дверь не отмыкалась, и в светлице было тихо, как в гробу.
И слышит незлобные речи, видит, с какой кротостью переносит этот крутой человек свое горе… Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей
дочери… Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что в последние часы своей жизни Настя умолила отца не делать зла своему соблазнителю, такая на него грусть напала, что не мог он
слез сдержать и разразился у ног Патапа Максимыча громкими рыданьями. Не вовсе еще очерствел он тогда.
Вот однова и привиделось во сне молодой купецкой
дочери, красавице писаной, что батюшка ее нездоров лежит; и напала на нее тоска неусыпная, и увидал ее в той тоске и
слезах зверь лесной, чудо морское и вельми закручинился и стал спрашивать: отчего она во тоске, во
слезах?
Так и пал купец на сыру землю, горючьми
слезами обливается; а и взглянет он на зверя лесного, на чудо морское, а и вспомнит он своих
дочерей, хорошиих, пригожиих, а и пуще того завопит источным голосом: больно страшен был лесной зверь, чудо морское.
Как возговорит к ней отец таковы речи: «Что же,
дочь моя милая, любимая, не берешь ты своего цветка желанного; краше его нет на белом свете?» Взяла
дочь меньшая цветочик аленькой ровно нехотя, целует руки отцовы, а сама плачет горючими
слезами.
Прошел третий день и третья ночь, пришла пора расставаться честному купцу, расставаться с
дочерью меньшою, любимою; он целует, милует ее, горючьми
слезами обливает и кладет на нее крестное благословение свое родительское.
Полежамши долго ли, мало ли времени, опамятовалась молода
дочь купецкая, красавица писаная, и слышит: плачет кто-то возле нее, горючими
слезами обливается и говорит голосом жалостным: «Погубила ты меня, моя красавица возлюбленная, не видать мне больше твоего лица распрекрасного, не захочешь ты меня даже слышати, и пришло мне умереть смертью безвременною».
Идет она на высокое крыльцо его палат каменных; набежала к ней прислуга и челядь дворовая, подняли шум и крик; прибежали сестрицы любезные и, увидамши ее, диву дались красоте ее девичьей и ее наряду царскому, королевскому; подхватили ее под руки белые и повели к батюшке родимому; а батюшка нездоров лежит, нездоров и нерадошен, день и ночь ее вспоминаючи, горючими
слезами обливаючись; и не вспомнился он от радости, увидамши свою
дочь милую, хорошую, пригожую, меньшую, любимую, и дивился красоте ее девичьей, ее наряду царскому, королевскому.
Залился
слезами честной купец, обнял он свою меньшую
дочь любимую и говорит ей таковые слова: «
Дочь моя милая, хорошая, пригожая, меньшая и любимая!
Гловацкая отгадала отцовский голос, вскрикнула, бросилась к этой фигуре и, охватив своими античными руками худую шею отца, плакала на его груди теми
слезами, которым, по сказанию нашего народа, ангелы божии радуются на небесах. И ни Помада, ни Лиза, безотчетно остановившиеся в молчании при этой сцене, не заметили, как к ним колтыхал ускоренным, но не скорым шагом Бахарев. Он не мог ни слова произнесть от удушья и, не добежав пяти шагов до
дочери, сделал над собой отчаянное усилие. Он как-то прохрипел...
Твои свободные сыны, Швейцария, служили наемными солдатами у деспотов; твои
дочери едут в Петербург, Париж, Вену за таким хлебом, который становится поперек горла, пока его не смочат горючие
слезы.
— Я сейчас от них. Отчего отцу не согласиться? Напротив, он со
слезами на глазах выслушал мое предложение; обнял меня и сказал, что теперь он может умереть спокойно: что он знает, кому вверяет счастье
дочери… «Идите, говорит, только по следам вашего дядюшки!»
Смотритель посмотрел на
дочь. Та вся вспыхнула и на ее глаза навернулись
слезы. Через несколько минут она вышла из гостиной.
Князь нежно отстранил от себя рукою
дочь, которую Шатов бережно принял в свои объятия. Она взглянула на него сквозь
слезы.
— Ну, Котик, сегодня ты играла как никогда, — сказал Иван Петрович со
слезами на глазах, когда его
дочь кончила и встала. — Умри, Денис, лучше не напишешь.
— Я все знаю, Алексис, и прощаю тебя. Я знаю, у тебя есть
дочь,
дочь преступной любви… я понимаю неопытность, пылкость юности (Любоньке было три года!..). Алексис, она твоя, я ее видела: у ней твой нос, твой затылок… О, я ее люблю! Пусть она будет моей
дочерью, позволь мне взять ее, воспитать… и дай мне слово, что не будешь мстить, преследовать тех, от кого я узнала. Друг мой, я обожаю твою
дочь; позволь же, не отринь моей просьбы! — И
слезы текли обильным ручьем по тармаламе халата.
Не бывая в ней долгое время, я решился, наконец, года три тому назад вместе с
дочерью провести там лето; соседние дворяне, разумеется, стали посещать меня и рассказывают мне, что в околотке — то тут, то там — начали появляться скопцы и, между прочим, один небогатый помещик со
слезами на глазах объявил, что у него в именьице найдено десять молодых девушек, у которых тут не оказалось ничего — гладко!..
На глазах старухи навернулись
слезы — она вспомнила свою Мери, которую она силою своего железного характера навсегда вычеркнула из своего сердца и не ответила ни строчки на присланные ее
дочерью письма из заграницы.
Императрица-мать поняла все несчастье; она не находила ни слов, ни
слез, чтобы выразить все, ею испытываемое: она оставалась неподвижною. Великий князь встал, вошел в алтарь и переговорил потихоньку с духовником императрицы-матери, отцом Криницким, который тотчас же направился медленными шагами к своей августейшей духовной
дочери и сказал, подавая ей крест...
Она с мольбой подняла на него свои темно-голубые, полные
слез глаза и, кажется, готова была признаться во всем, если бы в эту минуту не вошла Ястребова с Елизаветой Петровной. Аркадий Семенович спустил
дочь с колен и поспешил навстречу вошедшим.
— Чего? — сквозь
слезы спросила
дочь.
О, видит бог!.. Но долг другой,
И выше и трудней,
Меня зовет… Прости, родной!
Напрасных
слез не лей!
Далек мой путь, тяжел мой путь,
Страшна судьба моя,
Но сталью я одела грудь…
Гордись — я
дочь твоя!
— Ты несправедлив ко мне, Ваня, — проговорил он наконец, и
слеза заблистала на его ресницах, — клянусь тебе, несправедлив, но оставим это! Я не могу выворотить перед тобой мое сердце, — продолжал он, приподнимаясь и берясь за шляпу, — одно скажу: ты заговорил сейчас о счастье
дочери. Я решительно и буквально не верю этому счастью, кроме того, что этот брак и без моего вмешательства никогда не состоится.
Мне в утешение, что ль, на мои
слезы глядя, аль чтоб родную
дочь даже совсем из воспоминания изгнать да к другому детищу привязаться?
— Пожалуй, вы правы… — начала она дрогнувшим голосом, в котором слышались непритворные
слезы. — Я сама жертва брака, что дал он мне, кроме лишений и нужды; муж, вы, вероятно, слышали об этом от синьора Николеско, обобрал меня и бросил с малолетней
дочерью…